Клопский монастырь (Из экскурсий по окрестности Новгорода)

От Перекома до Клопского монастыря шесть верст. Меня везла здоровая, сытая лошадка. Я не успел оглянуться, как был уже на том берегу какой-то речки, протекающей мимо деревни.

Теперь, - говорил кучер, - слезая с облучка, - вам надо, барин, на лодке, а мне обратно.

Я тоже вылез и стал любоваться местностью. По реке тихо, время от времени, пробегала рябь. Вдали виднелся монастырь. Тусклые кресты, простенькие главы придают ему непривлекательность. На противоположном берегу сдержанный говор косцов и грабельщиков, лязг брусков о косы.

- Это какая речка? - спросил я у кучера.

- Вдовою называется.

- Странное название.

- Лесу по ней не гоняют, рыбы не ловят, уток не стреляют - по всему вдова.

- Кто же меня перевезет:

- Найдутся охочие люди.

Возница повернулся к деревне и приложил ко лбу ладонь.

- Вона две бабы бегут, - добавил он и снова вернулся к неоконченному дорогой разговору: - харч с братской трапезы да ежемесячно три рубля деньгами, как бы на одежонку. Просто не с чего жить.

- Иди на полевые работы.

- Тоже несладко. Поработал лето, а там ступай, куда хошь; в монастырь-то кругом год. Трудно и бедно живется. Ежели-б богомольцев возить на станцию в город, так забыл, когда это было. Такой, как вы, редкий человек.

- Это почему же?

- "На чаек" не обидите.

Я направился в лодку, где бабы были уже наготове: одна сидела на веслах, а другая держала руль. Бабы молча отвалили, молча катили лодку и только на обратном пути, когда я ступил на берег, проронили: "благодарим".

Версты две я брел по тропам, какими-то околицами. Монастырь смотрит лицом на реку Веряжу, но вход в него через болото, по дамбе, обсаженной липами. Я прямо прошел в Троицкий собор, крайне интересный в археологическом отношении. Это редкий храм, где доныне сохранилась древняя стенная иконопись, хотя в двух местах она испорчена пробитыми окнами. Иконопись - фрески XV в., изображающие события из истории церкви и жизни Спасителя. Например, вот Христос веревкой гонит торгующих из храма; торгующие, побросав свои товары, в испуге и смятении бегут вон. Рядом Христос пред Пилатом и Каиафой, окруженный иудейскими старейшинами; тут Сарий, Горан, Путифа, Рафаэль и др. Каждый говорит свое обвинение, а внизу сидящая фигура записывает их слова. С простенков впечатлительно глядят святитель Варфоломей, папы Лев, Селиверст, Никифор патриарх. Иконостас собора шестиярусный; замечательные царские врата, искусно вырезанные из дерева; фигурное распятие на паперти.

Выйдя из собора, я встретил начальника монастыря, игумена Геннадия и выразил удовольствие по поводу виденного.

- Только пооблезло все, облупилось, - заметил игумен и сразу задал мне вопрос: у вас нет ли кого из жертвователей?

- А что?

- Поремонтировать бы, обновить бы надо было, а денег нет, монастырь весьма бедный.

- Извините не могу указать.

- Жалко, никто не находится, а крайне надо было бы...

- Да, жалко, - согласился я, а сам подумал: "судя по нынешним обновлениям, может быть, и к лучшему".

- Не хотите ли еще посмотреть трапезный храм Никольский? - предложил игумен.

Я охотно принял предложение. Мы поднимались по лестнице, шли по коридорам, где направо и налево попадались двери. Наконец, игумен ввел меня в церковь. Она - обширная, с отделениями; потолок низкий, поддерживается несколькими колоннами, образующими своды. Над головою для укрепления стен идут в разные направлениях железные полосы, которые, должно быть, так тяжелы, что сами висят на болтах. Пропадает всякое удивление при виде того переплета, если посмотреть на стены этого сооружения: толщина их, судя по окнам, более сажени. В общем храм не порождает торжественности, его скорее следует отнести к домовым церквям, какие существовали в древней Руси у бояр. В нем служба совершается исключительно зимою. Конечно, если понадобится нагреть подобные стены, как говорил игумен, то надо нагревать не один день, зато после выгодно: протапливай полегоньку.

- Отчего этот храм именуется трапезным, отец Геннадий? - обратился я к игумену.

- При храме трапезная, потому и называют его трапезным. Потом пристроили еще помещение; теперь, кроме трапезной, и братские кельи и моя.

На мою просьбу - показать трапезную, игумен повел меня вниз. Комната, где обедают клопские монахи, небольшая, малоопрятная, мрачная, в два окна. В углу маленькая чугунка, от которой идут подвешенные железные трубы и нагревают крайне неравномерно помещение.

Я заметил, что такой скверный способ отопления отжил свое время, даже редко встречается в сельской избе. На это отец Геннадай снова начал и как бы с упреком о бедности монастыря, изложив сравнительно подробные сведения о его экономическом положении.

- Откуда взять? где добыть средств? Ведь шестнадцать человек братии. Их надо  накормить, напоить. На соборе крыша давно не ремонтировалась, проржавела, ныне оказалась дырявой. Исправление неотложное требуется. Стал чинить, красить и вскочило в 800 рублей.

- Какие же доходы?

- Вот получаем с жертвованных капиталов 1.500 рублей процентов и, как монастырь штатный, жалованья в год 600 рублей.

- А полевое хозяйство?

- У нас-то? - сокрушенно махнул рукой игумен. - Про наше хозяйство стыдно сказать. Рыбное озеро сдаем в аренду за 70 рублей; земля есть тоже отдаем за 120 рублей (по земским материалам, земля в количестве 142 десятин сдана в аренду на 12 лет курляндцу - Прим. авт.)

- Как же насчет скота?

- Держим две лошади, десять коров. Относительно сена выговариваем у арендатора.

- Самой братии выгоднее было бы использование.

- Так-то оно так, - вздыхая, соглашался о.Геннадий. - Руки свои, некупленные, все бы лишняя сотня набежала, да земля-то не под боком, а в семи верстах, близ с.Борков.

- Значит братию жалеете?

- Совсем не то. Земля заречная: до реки на лошадях, а там пешком, нет, неспособно.

- Поэтому что же братия делает?

- По монастырю что-нибудь, а больше душеспасительное дело, в церковь ходят.

 -Это хорошо, а вот средств-то они не увеличивают.

- Ваша правда, не увеличивают, и на беду все молодежь, нет таких старцев, отшельников, которые своим благочестием православный люд привлекают. Когда я был в Перынском скиту настоятелем, рассказывала братия, что до меня проживал там старец Феодосий, монах набожный, строгой жизни. Сам он, быть может, не желая казаться предсказателем, но, по крайней мере, в мире ему предписывали предсказания. Так к этому Феодосию много ходило народу, приезжали даже издалека. Ну, конечно, где народ, там и доходная статья (...)

Я занимался рассматриванием документальных данных, отыскивая историю Клопского монастыря, и нигде не нашел, когда и кем он был основан. Известно, что в начале XV в. в Клопский монастырь пришел некий странник, по имени Михаил, и остался в нем жить. Никто не мог подозревать, что странник этот - из знатного рода, сын великого князя Симеона Ивановича, без вести пропавший из родительского дома. Тогда в монастыре было достаточное количество братии, управлял им игумен Феодосий (Новг. III летопись под 6916). Михаил прожил в монастыре 44 года, отличаясь благочестием и святостью. Преподобный молитвами извлек в бездожие источник, предсказал о кратковременном пребывании на святительской кафедре игумена Феодосия, о падении Новгорода. В день появления его в монастыре (23 июня) установлен крестный ход. Собираются на лодках иконы, хоругви и кресты из семи соседних церквей. Михаил Клопский преставился в глубокой старости, 96 лет; мощи его положены в Троицкой церкви; в начале прошлого столетия над ними устроена бронзовая рака. В 1611 году Клопский монастырь был разорен шведами и в таком состоянии находился 20 лет. Игумен Никодим с братию дошли до крайней бедности и просили царя Михаила Федоровича оказать монастырю помощь. Новгородский приказ, по поведению царя, отпустил на устройство обители значительную сумму, а равно были сделаны вклады князей Пожарского, Урусова, Милославских и многих бояр. Кроме денег, жертвователи приносили в дар и вещественные украшения. Так в описи, между прочим, значится: "дар Ивана Милославского большой благовестник в 47 пуд. и часы боевые без перечасья" Впоследствии монастырь улучшался: построен новый предел Михаила Клопского, самый собор возвышен накладкой кирпича, прибавлено две главы, деревянная крыша заменена железной и пр.

Меня интересовало название монастыря. Я слышал из уст народа, что название это будто бы явилось вследствие того, что преподобный Михаил, подвергался самоистязанию, обрекая себя на кусание клопов. Хотелось проверить, и потому, когда вернулся игумен Геннадий, я спросил его об этом слухе.

- Неправда, - пояснил он, - во всяком случае не то, а вернее по местности название. В половодье речки Веряжа и Вдова разливаются и охватывают со всех сторон монастырь, тогда он стоит на острове, похожем формой на клопа.

- Жить здесь, я думаю, скучно? - заметил я.

- Круглый год одно и то же. Летом еще повеселее - воздух, зелень, прогулка по берегу, на речке рыбак возится с сетями, мужики проедут на сенокос, а зимою все мертво, зароемся в снегу, как кроты в норе, даже птица не пролетит, разве только заблудшая сорока попрыгает по монастырю.

- Значит скука убийственная?

- Пожалуй, кому вновь, а обживешься, обтерпишься, хоть и скучно, да живешь потихоньку. Ведь в монастырь не за весельем идут, и то сказать, - добавил с упреком о.Геннадий.

- Знаю, но хозяйство, промысел, ремесло с другой стороны удовольствие доставляют, а у вас ничего подобного.

- Что ж поделать, коли не заведено было раньше? Живем по указанию Божьему. - А вот вы напишите. Бедность-то монастырскую разукрасьте.

- А вы, о.Геннадий, на случай ремонта стенную живопись-то сохраните.

- Как же, как же, надо со сведущим человеком поговорить.

- Был я во многих монастырях, и ваш кажется единственный, где остались в неприкосновенности фрески. Возьмите Юрьев монастырь. Там на паперти древнее писание безжалостно со штукатуркой отбито.

- Ай, ай! - качал головой игумен. Нет, у меня этого не будет.

- Конечно, старое писание только надо почистить, а класть на него новых красок отнюдь не следует мазня выйдет. Вновь закрашиваются те места, которые обсыпались, облупились, да и то легонько, под тон старых фресок.

- Мастер знает.

- Ныне какие мастера! Он предложит вам все снова надписать, чтобы больше за работу получить.

- А Суслов, чтo в Софии работал?

- Пригласите, коли есть десятки тысяч. А насчет реставрации фресок и он тоже... я глубоко вздохнул и добавил: - ну, прощайте, отец Геннадий.

Попрощавшись, игумен обещался подать мне монастырскую телегу. Тем временем я гулял по густому вишневому саду. Сад прекрасный, большой, дает братии изрядный доход. На дворе явилась телега; я сел и поехал, оставляя за собой гумна, поля лужайки с кашкой. Солнце село уже раскаленным ядром спустилось к горизонту. Я ехали дремал. В моем воображении все еще не исчезал игумен: его весьма живые, бегающие карие глаза, седая, длинная, волнистая, как расплетенная девичья коса, борода; его строгий, выдержанный умный взгляд. Затем меня встревожили фрески. "Что с ними станется?" - думал я.

Вскоре, как-то утром, мне подали письмо от отца Геннадия. Он приглашал меня к себе по какому-то важному делу и прислал лошадь.

Я отправился.

Дорогой меня интересовала мысль: по какому там важному делу? Я не стерпел и спросил монастырского служителя, управлявшего за кучера.

- Что у вас случилось?

Служитель недоумевая обернулся ко мне.

- Кажись, ничего такого, - ответил он флегматично.

- Какое-то дело до меня у вашего настоятеля?

- Дело? - повторил служитель. - Надо полагать, по собору; обновить хотят.

- Не знаю.

- Да, не иначе по собору. Вон впереди нас тоже наша лошадь повезла живописца.

- Но я-то несведущ в этом.

- Все равно, для совета, значит.

Я все-таки не мог взять в толк, почему понадобилось мое присутствие, когда в практической церковной живописи я не очень силен.

Действительно, у отца Геннадия я познакомился с живописцем, неким Кабаковым.

Игумен рад был нашему приезду, суетился, хлопотал, ухаживал за нами.

Собрали закуску, по монастырским правилам, постную; завязалась беседа.

Оказалось, что г.Кабаков ранее был в монастыре, подробно осматривал собор, рядился реставрировать старинную живопись, но суммы не сказал, а обещался в Новгороде прикинуть стоимость материала, сообразить трудовое время и в первый приезд сообщить, сколько будет стоить вся работа.

Вначале игумен говорил с живописцем, а я молчал и слушал. Со мною разговор был в конце, и роль моя в реставрации оказалась совсем иная, нежели приписывал мне служитель возница.

- Так вы, г.Кабаков, - говорил Геннадий, - все обдумали относительно цифры?

 -Да, батюшка. Три тысячи беру, недорого.

- И материал сюда же входит?

- Краски и работа моя, а леса ваши. Очень дешево, потому что до сей работы писал частицами, а тут целый храм; искусство знание, показать хочется, так берусь на первый раз почти задаром. Эти деньги уйдут на краски, кисти и помощников.

- А писать как будете: по-своему или придерживаясь старинки - матушки?

- У вас фрески совсем попортились, веками не подновлялись.

- Нет, кое-где поправлено, - возразил обидчивым тоном игумен.

- Видел я, - махнул пренебрежительно рукой живописец. - Разве это реставрация? Маляр пальцем мазал, наврал, фигуры обрезал, исказил. Заметили, на каждом письме дорожки - это контуры, обведенные гвоздем; делал их художник, который создавал письмо. Теперь эти дорожки вне фигур очутились, где-то в небе, на земле. Кроме того, у подновленного письма лица грубые, мертвые, одежда без теней.

Игумен слушал внимательно, казалось, ловил каждое слово.

- Ну а вы-то как? - поспешил он спросить.

- Я? Как я? - остановился на минуту живописец и сделал такую мину, как бы собираясь сказать неопровержимую истину. - Я думаю сначала снять письмо на кальку и стены загрунтовать, как в обыкновенных домах, потом писать с кальки.

- А будет точно?

- Надеюсь не отличите от старого.

Игумен призадумался. Усомнился и я в душе, тем более, что сравнивать-то будет не с чем. Впрочем, соображал я, может быть и правда; ведь г.Кабаков говорил так энергично, увлекательно.

- Я далек от малейшего обмана, - снова начал живописец и залпом выпил рюмку рябиновки. Прожевывая закуску, он продолжал: Возьмите пробу. Я напишу таким способом одну фреску, вы посмотрите и присудите: дозволить дальше или гнать в шею.

- Ну зачем, как можно! - конфузливо возражал игумен.

- Я на все согласен. Не обижусь.

"Если так, - подумал я, - то, несомненно, он вполне надеется на себя".

- Благословите, отец-настоятель, - предлагал он.

Игумен посмотрел на меня, как бы ловя на моем лице согласие.

- Я бы не прочь, - после некоторого колебания ответил о.Геннадиц, но уплата как? Денег у меня нет.

- Ах вот, - протянул живописец и с удовольствием принялся за какую-то копченую рыбку, давая понять, что, мол, в таком случае нечего и слов терять.

Постойте, свет не без добрых людей, - спохватился о.Геннадий и указал на меня. - Извольте, есть господин сочинитель; он нам поможет. Деньги будут, только не вдруг.

Я вопросительно и изумленно посмотрел на о.Геннадия.

- Раб Божий, не откажите, - встал он, низко кланяясь. - Вы - наш отец благодетель.

- За кого вы меня принимаете? - испугался я.

- Сочините нам книжечку о монастыре, описаньице такое коротенькое, но понятное со всех сторон.

- Что ж, это можно, - успокоительно согласился я.

- Помогите, мол, доброхотные датели, древность окончательно падает.

- Воззвание должно идти через синод; это долго и трудно.

- Вы бедность и упадок поставьте на первом плане и не обращайтесь к православным, а заметьте так, между прочим. Интересно сочините, так все и прочитают, и будет не воззвание, да воззвание.

- Хорошо, напишу, - улыбнулся я.

- Покорнейше благодарим. Да, уж кстати возьмите, раб Божий, и печатание на себя. Я приеду и все вам возмещу.

Я и на это согласился.

- Ну, господа-благодетели, за успех.

        Игумен налил три рюмки.

- Но я своего дела не вижу, - возразил живописец.

- Сладим, господин Кабаков, добро сладим. Вы нам образчичек изготовьте, и мы подрядим вас, только деньги будете получать по мере надобности.

- Он еще, о.Геннадий, там, - махнул рукой в пространство и засмеялся живописец.

- Никто, как Бог, господин Кабаков, - с обидой в голосе заметил игумен. - Господь пошлет.

Этим беседа наша и кончилась.

При прощании отец Геннадия повторял ко мне просьбу, я успокаивал его в данном слове. Обращался он и к Кабакову с просьбой о реставрации, но тот в ответ только пожимал плечами.

Всю дорогу живописец удивлялся и твердил оно: "денег нет, а затевает". Я не писал игумену о том, как идет дело с брошюрой, а сообщил ему о ней тогда, когда она была уже напечатана в 5 тысячах экземплярах. Это было в следующем году весной. О.Геннадий не замедлил явиться ко мне в Новгород.

- Уж как я вам благодарен, - пожимал он мне руку, - так благодарен, что и сказать нельзя. Истинно облагодетельствовали. Теперь разошлю во все концы, смотришь, от одного три, от другого пять, а там и больше. Курочка по зернышку клюет. Ну, это пока в сторону. А я к вам еще по одному делу приехал.

- "Опять дело!" - с некоторой досадой подумал я.

- Празднуем мы обретение мощей преподобного Михаила Клопского, так уж вы, раб Божий, к нам на праздничек-то соберитесь, - говорил игумен.

- Спасибо, о.Геннадий. Когда же?

- Милости просим. Званных немного, а вот народу наберется довольно.

- В какой же день? Скоро?

- Праздник будет 23 июня.

- Про какой народ вы говорите?

- А как же! Все кружные деревни почитают преподобного, не работают, празднуют этот день. С десяти погостов крестный ход приплывает в лодках.

- Это интересно.

- Очень интересно. Лодки с крестами соберутся против монастыря и сразу плывут к нашему берегу, а мы во всем облачении, с иконами, колокольным звоном навстречу. Так придете?

- Отчего же, с удовольствием.

- Первым гостем будете. - Игумен улыбнулся во всю ширину полного, розового лица. - А к вечеру, - продолжал он вставая, - я вышлю лошадок на станцию с о.Ионой.

- Отлично, сократите сухопутье, - согласился я и распростился с ним.

 

-------------

Поезд-черепаха Новгородской дороги вез меня в монастырь. В Борках я вышел и на платформе заметил лохматого монаха, в забрызганном грязью подрясник, потертой бархатной скуфейке, который задирал голову и очевидно кого-то искал.

- Вы из Клопского? - обратился я к нему.

- Ах, пожалуйте, - ответил монах.

- Я из Новгорода. А вы - о.Иона?

- Он самый, иеромонах Иона. Лошадки за станцией. Вы садитесь, а я маленечко побуду здесь; пусть уйдет машина.

Когда о.Иона вернулся, я сидел уже в допотопном тарантасе, запряженном парой сытых монастырских лошадей.

- Не приехал, - с грустью сказал монах.

- Кто не приехал?

- А тут один питерский благодетель. Игумен рассылал приглашения по богатым купцам, так этого ожидает шибко.

О.Иона лукаво подмигнул.

- Почему?

- Щедрый на даяния.

- Что делает?

- Всячины: вина, масла, воск. Позапрошлый год монастырь красился за его счет.

- Откуда вы знаете?

- Я-то?! - переспросил Иона. - Да я ведь письмоводителем у игумена. Мы всякую службу правим. И на очереди бываем и по огороду маракуем - все делаем.

- Вот как!

- Эх, от скуки на все руки, - крякнул возница и стал взбираться на козлы.

Я покосился на его подрясник. Иона понял, в чем дело, и вздохнул.

- Дороги-то у нас попортились, - заметил он, взяв вожжи.

- Неужели трудно ехать?

- Оно ничего... Все-таки путь неособенный.

Этот "неособенный" путь оказался морем грязи. Восемь верст мы ехали шагом, постоянно останавливаясь; тарантас кренился почти до градуса падения и не раз угрожал нам грязевой ванной. Но, слава Богу, добрались без особых приключений.

Когда мы приблизились к монастырю, погода была отвратительная. Серые, хмурые тучи бежали непрерывными вереницами и роняли такую тончайшую пыль, что она носилась в воздухе и казалась густым туманом. Нечего и говорить, как печально виднелся монастырь сквозь эту дымку.

Тарантас к самому крыльцу, ведущему в игуменские покои. Теперь они превратились в настоящую барскую квартиру. Большие комнаты обставлены были чисто и опрятно. В углах массивные образа, с теплящимися лампадами. На стенах картины старинной живописи, портреты известных иерархов: Никона, Филарета и др. В покоях пахло какой-то смесью ладана, масла и воска. Никого не было. Все стояли у всенощной. Только монахини, приглашенные в качестве прислужниц, как тени, передвигались из комнаты в комнату, приготовляя груды разной посуды.

Одна из монахинь предложила мне чая и, не дождавшись ответа, стала наливать; глаза ее смотрели все время куда-то вниз и, как улитки, прятались под колпачком. Другая была посмелее, подошла и спросила откуда я. У этой было видно лицо молодое, красивое, но монастырская жизнь успела уже наложить свою печать, в виде старческих борозд и бледноты с желтоватым оттенком. Первая была белица, а вторая - рясофорная. Напившись чая, я сидел и молчал, а тени по-прежнему мелькали еще более загадочно и таинственно.

Пришел о.Геннадий.

- Раб Божий, мое почтение! - воскликнул он, увидев меня, и дружески поздоровался.

Прежде всего я пожаловался на дорогу.

- Что же делать, не сетуйте, - беспомощно разводил руками игумен. - Живем в глуши, вдали от мира. И на том спасибо.

- Почему же спасибо?

- Один благодетель нашелся, завалил болото от каменной дороги до обители. Раньше тут совсем не попадали в город, а ездили на лодках по Веряже к озеру. Опасно было. Помилуй Бог. - Игумен взглянул на стол. - Вас монашки-то угощали ли чаем?

- Как же.

- То-то смотрите.

О.Геннадий наклонился ко мне, к уху.

- Без меня не всякого угостят, соблюдают мою выгоду. Я духовником одного монастыря, так матушка игуменья, спаси Господи, отряжает каждый год сестер. Одни подают, прибирают, другие кушанья готовят. Такой наведут порядок, что после праздника еще держится чистота. И все задарма, а это много значит. - Игумен сделал ударение на последних словах и поднял указательный палец.

- Ваше высокопреподобие, как насчет ужина прикажете? - спросила нараспев пришедшая монахиня.

- Пора, Маша, пора, - встрепенулся игумен. - Сейчас начнут собираться. Накройте на десять человек в столовой, да поскорее. А вот здесь, в гостиной, - обратился он ко мне, - будет завтра обед для гостей и священников с дьяконами из крестного хода. Вон, видите, на столах и посуда уже приготовлена. Это все монашки. Сохрани и помилуй их.

Мимо нас учащенно заходили знакомые тени, таская разные принадлежности для ужина.

- Постой-ка ты, Соня, - вдруг остановил одну из них игумен. - Стол придвиньте к дивану; перед ним поставьте прибор, этот, знаете, самый хороший, что я вам показывал. На диване сядет архимандрит.

Монахиня низко поклонилась. Игумен качнулся в мою сторону и, как бы, между прочим, буркнул: - "благочинный здесь".

Приходили какие-то гости, по внешности, прежней купеческой закваски. О.Геннадий подскакивал к каждому, лебезил, ухаживал. Начинал он обыкновенно скудностью монастыря, бедностью братии и оканчивал приглашением на ужин; затем отходил ко мне или удалялся из гостиной по каким-нибудь делам.

Раз когда игумен вернулся, я спросил его:

- А что благочинный с ревизией?

- И то, и другое. Я звал его на праздник, а как приехал он, я ему и говорю: отец Паисий, вы уж кстати и в монастырские дела загляните. Ему же лишний раз не ездить.

- Небось, побаиваетесь, - пошутил я.

- Бояться нечего.

- Говорят, всякий благочинный - гроза.

- У нас есть громоотвод, - засмеялся было отец Геннадий и вдруг смолк.

Вошла целая группа монахов, принеся с собой свежего сырого воздуха. Впереди шел почтенный старик, с наперсным крестом, а сзади братия.

- Вот он, - шепнул игумен и легонько толкнул меня локтем; затем ринулся навстречу благочинному.

Так как ужин не был окончательно готов, то приезжие гости, как в музей или на выставке, занялись разглядыванием стенных украшений. Свои монахи исключительно заглядывали в столовую, корчили недовольные физиономии и вздыхали. Игумен суетился и ужасно беспокоился о том, что благочинный желает восприять пития и явства, а ужина еще нет. Он неоднократно прибегал в столовую, поправляя тарелки, ножи, ровняя бутылки, чтобы ярлыки смотрели в сторону дивана, и снова уходил. Виноваты были поварихи-монахини, запоздавшие с первым блюдом. Игумен, видимо, сердился но не выражал своего неудовольствия, потому что работали они "задарма". В душе он бранил себя за то, что хвалил напрасно добросовестных даровых прислужниц.

Наконец игумен объявил об ужине, и все столпились в дверях.

Отец архимандрит, благословите трапезу сию, - сказал кто-то из монахов.

Начали рассаживать по местам.

Вы сюда, отец благочинный, на диванчик, отдельно, - заботился отец Геннадий, хлопая по подушке.

Кушанья подавались все постные: ботва, заливное рыбное, жаренная рыба, сладкое. Пили и ели усердно, разговаривали сдержано, по-хорошему, только в конце ужина приключился неприятный инцидент, виновником которого был иеродьякон Флер, монах, с громадными черными бровями и такой же бородой, начинающейся от глаз. Он за свой строптивый характер и острый язык переменил уже с десяток монастырей.

Флер рассказывал что-то из жития Саввы.

- Ведь это ты говоришь из книжки, - заметил иеромонах Гавриил. - Мы и сами прочитать можем.

- А умеешь ли ты читать-то? - огрызнулся Флер.

- Получше тебя.

- Получше, - передразнил иеродьякон. - Ну, из книжки, а книжка написана из летописи.

- А летопись?

- Садовая голова! А летопись писал монах, ближайший к жизни преподобного. - Ваше высокопреподобие, - обратился Флер к благочинному, указывая на Гавриила: ведь он из мужиков, из здешних поозеров. Говорит о книжке, а сам неграмотный. Начал службу со слов монахов.

- Ваше высокопреподобие, - потянулся Гавриил к архимандриту, - выучился и службу, и в поле работаю, а не валяюсь в келье, как батрак, - кивнул он на противника.

Архимандрит поморщился, а игумен метал громы и молнии то на Флера то на Гавриила, руки его дрожали, глаза готовы были выскочить из орбит; он способен был разбить черешок ножа о стол, чтоб монахи замолчали, но проявить гнев его удерживало присутствие благочинного. Когда монахи пошли в пререканиях дальше, Геннадий встал и вышел. Сейчас же явилась монахиня и тихи вызвала Флера. Чрез несколько минут Геннадий и Флер снова вернулись, но все уже встали и помолись Богу.

- У них прежние счеты, - объяснял игумен благочинному. - Смешные люди. После ссоры сейчас же мирятся, целуются. Я привык к ним, смотрю на это хладнокровно. Вам бы, отец архимандрит, отдохнуть. Устали вы.

- Да, я устал, - потянулся архимандрит и зевнул во весь рот.

- Сию минуту уберут со стола. Вы будете почивать здесь один в комнате. Никто не потревожит, мухи даже нет (...)

Начались указания приезжим, где кому какое ложе. Братия сама по себе стала расходиться, отвешивая поясной поклон.

Под утро, сквозь сон, я слышал чьи-то шаги, спокойный говор и даже молитвы. Это - приезжие гости, спавшие со мной в одной комнате, собирались к ранней обедне. Игумен стоял предо мной, когда я проснулся.

Напейтесь-ка чайку да посмотрите, что делается в монастыре.

- А что такое?

- Сколько народу! Некоторые люди с крестами уже приехали и поджидают других.

Я наскоро справился и вышел. День был хотя без дождя, но серенький. Действительно, внутри монастыря и около толпился деревенский люд, гуляла, щелкая подсолнухи, молодежь, веселая, разряженная. От святых ворот неширокая плоскость, а дальше крутой спуск к речке. Здесь у стен монастыря приютился торг с булками, сластями, колодками для сох, изделиями из бересты и проч. На речке виднелась какая-то черная масса. Это обыкновенные рыбацкие лодки, на которых плотно стоял народ, имея над головами иконы, кресты и хоругви. Масса росла по мере присоединения других лодок.

Выждав прибытие последней лодки, тронулись к берегу, раздался звон колоколов, из монастыря вышел крестный ход. Со всех концов спешили богомольцы. На месте встречи образовался яркий, живой ковер. Народ буквально облепил косогор, теснился на плоскости, прижимался к монастырской стене.

Когда подплывавший крестный ход переправился на плот и пошел в гору, народом овладело сильное религиозное чувство; он крестился, как одной рукой, произносил вслух молитвы и прошения о благополучном сенокосе, об урожае хлебов.

Картина была деревенски-торжественная. Процессия проследовала в храм, и началась обедня соборно с благочинным Паисием. Отчищенные паникадила переливались радужными огнями, иконостас блестел позолотой, новые ризы на монах горели. Пели два клироса ярославским напевом, пели до того громко, что звуки долго не умолкали в куполах. Хоть древний храм и просторен, но набилось столько богомольцев, что было душно и тесно.

Во время обедни крестоносцам полагается обед. Два длинных тесовых стола на колышках помещались открыто на дворе. Для каждого крестоносца лежала ложка и краюха хлеба; для четырех таких приборов посредине стояла деревянная чашка. Мужички подходили, снимали шапки и плотно усаживались за столом. Расселось человек до ста.

- А если не из крестоносцев сядут?

- Не сядут, барин, - объяснял один. - Мы в своем погосте знаем, кто с херувимами (хоругви - Прим. авт.) ходит.

- У нас по совести, - отозвался другой.

Принес колонист немец (арендатор монастырских земель - Прим. авт.) бутыль  водкой и стал перед крестоносцами в позу дирижера.

- Сели? Начинай! - скомандовал арендатор.

Мужички понесли на кухню чашки и возвратились со щами, от которых шел пар и распространял кислятин. В щах была капуста, крупа и свежий лук. Там, где уже стояли щи, колонист наливал стакан и передавал через плечи обедающих. Мужички смаковали водку, приятно крякали и утирались рукавом или полою (...)

Щей отпускалось сколько душе угодно. Поэтому иные чашки снова наполнялись. Все ели с большим аппетитом.

После щей следовала пшенная каша. Приносили ее также в чашках, комьями, потом поливали постным маслом и разминали. Кашу ели медленнее, с некоторой усладой, потому что более одной чашки не полагалось.

Отъевшие кашу направлялись к чану с квасом. Квас был тягучий, кислый. Крестоносцы морщились, кряхтели, но пили и похваливали.

За крестоносцами в трапезной собрались обедать причетники и сторожа из крестного хода. Тут обед был чином выше. На столе оловянные тарелки; у каждой по ломтю черного и белого хлеба. Но никто пока не садился, чего-то выжидали. Показался отец Иона, неся на руках стакан и пузатый графин с водкой. Его окружили сплошным кольцом.

Кому? - предложил Иона. - Угощайтесь на здоровье.

Протянулось несколько рук и стакан едва успевал наполняться.

- Отец Иона, а мне-то, - умоляюще просил красноносый причетник, с опухшим лицом, в нанковом подряснике, перехваченным гарусным поясом у самой груди.

- Да ты пил?

- Вовсе нет. Давно стою.

- Врешь?

- Ей-Богу, не пил.

Кто-то, подавая обратно стакан, не выпускал его из рук.

- Пусти, чего держишь? - горячился Иона, вырывая стакан. - Хитрец, за вторым лезет.

Водки оставалось только на дне графина.

- Все выпили? - обратился Иона и поболтал графин на свете.

- Остатки чтецу, - предложил чей-то голос.

- Я - чтец, - как из земли выросла какая-то убогая горбатая фигура.

- Ну, допивай, да, смотри, чтоб язык не заплетался.

Чтение было короткое За обедом ели ботву, уху, суп с головизной и жаренную рыбу.

Обедающие вели общий разговор, главным образом о том, что их утруждают путешествием в монастырь, что они недовольны этим праздником, а сами уничтожали подаваемое, как говорится на обе щеки.

Кончилась обедня. Крестный ход пошел вокруг монастыря, а часть духовенства отправилась в покои игумена (...)

В ожидании общего сбора, батюшки специально бродили по комнатам, сталкиваясь, перекидываясь замечаниями о запоздалости обеда и снова расходились.

Но вот на колокольне в последний раз ударили по всем колоколам. Игуменские покои стали наполняться. Типичное сельское духовенство резко отличалось от монахов. Молодые и старые священники и дьяконы, обросшие рыжими, черными, седыми волосами, в синих, лиловых, коричневых рясах. Физиономии открытые, простодушные, красные, загорелые, здоровые. Монахи казались смиренными, постными, какими-то невинными существами. Светские гости, по малочисленности, стушевывались.

Все принялись за чай. Кто поместился за общим столом, кто отошел и сел в сторонке.

Откуда-то доносилось громкое пение. Я спустился вниз. Это в трапезной сели обедать певчие, прибывшие с крестным ходом. Певчие больше из крестьян, мальчики, молодые парни. Обед был, как и предыдущий.

Поднимаясь вверх другим ходом, я случайно наткнулся на низшую монастырскую братию, исключительно облеченную в подрясники. Братия скучилась у стола и выделяла из себя по одному человеку, который подходил к знакомому Ионе и выпивал стакан водки.

Моим приходом Иона немножко сконфузился

- Сегодня разрешение вина и елея, - заметил он, вкрадчиво улыбаясь.

- В какой доле?

- В самой умеренной, чтобы не было заблуждений.

Я подождал, пока виночерпий не соблюл очереди. Однако братия переминалась и не садилась.

- Отец Иона, а мочала? - спросил кто-то глухим басом.

- Ишь какие, хотят сначала. Как вы думаете? - обратился ко мне монах, как бы спрашивая моего разрешения.

- Водки в графине много, - отозвался я.

- Что ж делать, - вздохнул Иона. - То было вино, пущай теперь - елей, - усмехнулся он своей находчивости и сделал знак подходить снова.

Многие приятно переглянулись. Началась вторая очередь. Я отправился далее. В коридоре меня поймал отец Геннадий.

- А я вас ищу. Пожалуйте за стол. Все садимся (...)

Все встали. Архимандрит Паисий благословил трапезу и занял почетное место, как председатель многочисленного собрания, с той лишь разницей, что не по средине, а в конце длинного стола. Около него сели о.Геннадий, благочинный окружных церквей и священники, убеленные сединой. Я тоже пристроился по близости. Далее двумя шеренгами протянулись монахи, белое духовенство и гости. Взоры всех были устремлены на нас; за нашими действиями следили. А мы выпивали, закусывали омарами, икрой и морскими рыбами, приготовленными на масле и уксусе. Затем бутыли и тарелки стали сползать, как по наклонной плоскости н другой конец стола и через несколько минут снова возвращались к нам, но уже наполовину опорожненными.

Первым блюдом был пирог-рыбник. Его подобострастно разносили монахини, начиная, конечно, с архимандрита. На второе блюдо подавали заливное из рыбы; перед третьим же, судаком с гарниром, бутыли опять заходили по столу. Игумен ежеминутно напоминал архимандриту о еде и питье, а сам, заметив у монахов бутылку, делал крючком палец и шевелил им, чтобы бутылку возвращали немедленно на наш конец.

- Игумен требует, - говорил один монах другому. - Наливай скорей мне и себе.

- А ты на него не смотри, как будто не видим. Выпьем во здравие.

Подставил рюмку третий монах.

- Ну, вот, - продолжал разливающий: налью отцу Фотию и нам еще, потом пошлем игумену.

За четвертым блюдом, жареной рыбой, общество заметно оживилось. Бутылки лениво возвращались на первобытное место, а большинство их вовсе пустовало. Толстые, красные гости обливаясь потом, отдувались, худощавые млели и, тяжело охая, вздыхали. Ели вяло, медленно, больше пили. Над столом висел говорливый шум, как в пчелином улье. Пьющим монахам игумен уже без церемонии грозил пальцем (...)

На пятое блюдо подавали желе. Многие не ели, а взяли просто так, из деликатности. Архимандрит, должно быть, любил сладкое; положил себе достаточную порцию и тем задержал общество. Едва он кончил, все встали. Белое духовенство одновременно благодарило и игумена, и прощалось, спеша обходить приходы.

Крестный ход проводили до лодок. Монастырь опустел; водворилась прежняя могильная тишина. В игуменские покои вернулись немногие гости. О.Геннадий сейчас же предложил архимандриту отдохнуть после обеда, на что последний сказал даже "bene". До вечера я гулял по монастырю и его окрестностям, потом мне подали лошадей. Игумен стоял и смотрел на мои сборы. Вдруг из передней донеслись голоса. Явился с докладом келейник.

- Отец игумен, братия в город идет и паспорты просит.

- Каждый год эта история, - спокойно сказал игумен.

- Зачем им так поздно?

- Праздник коротким показался.

В передней мы проходили сквозь раздвоенную кучку монахов, которые забрасывали игумена вопросами.

- После, после, - махал он руками, поспешая за мной.

- Ну, отец Геннадий, - говорил я, садясь в тот же тарантас, - теперь у вас две заботы: ревизия и отпускная.

- Ревизия спит и утром уедет, а монахи никуда не уйдут.

- Как же вы сделаете?

- Есть такой магнит, который только выставь, сейчас притянет, - игумен засмеялся и добавил: да вы знаете.

Мы попрощались.

Осенью я встретил в Новгороде отца Геннадия и справился относительно пожертвований и реставрации.

- Как вам сказать, - несколько замешался игумен, - с зимы думаю заготовлять бревна для лесов в соборе, а к лету спрошу разрешения у консистории.

- Значит, дело наладится?

- Как-нибудь, помаленьку.

- Кабаков писать будет?

- Не знаю, не решил еще окончательно. Прощайте, раб Божий. Приезжайте посмотреть.

А.Г.Слезскинский

© 2010 Свято-Троицкий Михайло-Клопский мужской монастырь
Создание сайта: Pavrona.ru